Ответ небратьям от Иосифа Бродского

Как бы ни относиться к Иосифу Бродскому, следует прежде всего понимать, что он Нобелевский лауреат по литературе, творчество которого имеет мало общего с диссидентством Солженицына и псевдополитическим убожеством Алексиевич.

Пожалуй, даже в нобелевской речи Бродский старался быть максимально корректным, хотя в моменте и не удержался от следования конъюнктуре:

«Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко — и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, — оказаться внезапно на этой трибуне — большая неловкость и испытание».

Впрочем, простим слабину питерскому молодому еврею, который ненадолго попал на принудительные работы за «тунеядство» по юношеской дурости, ведь он все последующие годы искренне просил окружающих оградить себя от имиджа «жертвы режима»:

«Другим людям доставалось гораздо больше, приходилось гораздо тяжелее, чем мне. Не так уж это всё и интересно, поверьте мне. Я отказываюсь всё это драматизировать!». И добавлял: «Мои расхождения с советской властью не политического, а эстетического свойства».

«Я — еврей, русский поэт и американский гражданин», — представлялся Бродский, удивительно точно формулируя роль и значение в своей жизни русского языка: — «кто-кто, а поэт всегда знает, что не язык является его инструментом, а он — средством языка».

«Пока есть такой язык, как русский, поэзия неизбежна» (И.Бродский, «Как читать книгу»).

Свою любовь к русскому языку поэт сохранил до конца жизни. И не только к языку, но и к Родине, остро переживая распад СССР, особенно трёх славянских народов. Уже в 1994 году он, за два года до своей преждевременной кончины, один из немногих, находясь за тысячи километров от событий, сумел уловить суть трагедии и написал стихотворение «На независимость Украины»:

Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,

слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,

«время покажет Кузькину мать», руины,

кости посмертной радости с привкусом Украины.

То не зелено-квитный, траченный изотопом,—

жовто-блакытный реет над Конотопом,

скроенный из холста, знать, припасла Канада.

Даром что без креста, но хохлам не надо.

Гой ты, рушник, карбованец, семечки в полной жмене!

Не нам, кацапам, их обвинять в измене.

Сами под образами семьдесят лет в Рязани

с залитыми глазами жили, как при Тарзане.

Скажем им, звонкой матерью паузы медля строго:

скатертью вам, хохлы, и рушником дорога!

Ступайте от нас в жупане, не говоря — в мундире,

по адресу на три буквы, на все четыре

стороны. Пусть теперь в мазанке хором гансы

с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

Как в петлю лезть — так сообща, путь выбирая в чаще,

а курицу из борща грызть в одиночку слаще.

Прощевайте, хохлы, пожили вместе — хватит!

Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит,

брезгуя гордо нами, как скорый, битком набитый

кожаными углами и вековой обидой.

Не поминайте лихом. Вашего хлеба, неба,

нам, подавись мы жмыхом и колобом, не треба.

Нечего портить кровь, рвать на груди одежду.

Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.

Что ковыряться зря в рваных корнях глаголом?

Вас родила земля, грунт, чернозем с подзолом.

Полно качать права, шить нам одно, другое.

Это земля не дает вам, кавунам, покоя.

Ой да Левада-степь, краля, баштан, вареник!

Больше, поди, теряли — больше людей, чем денег.

Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза —

нет на нее указа, ждать до другого раза.

С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи!

Только когда придет и вам помирать, бугаи,

будете вы хрипеть, царапая край матраса,

строчки из Александра, а не брехню Тараса.

«Страшный суд — страшным судом, но вообще-то человека, прожившего жизнь в России, следовало бы без разговоров помещать в рай» (И.Бродский, из записной книжки, 1970 год).

Александр Дубровский